АВСТРИЯ

Falco. Жизнь на грани

Есть люди, которые, даже став звездами мирового маштаба, остаются неизвестными широкой публике. Фалько, герой этой статьи, парень как раз из них. «Знаменитейшая рок-звезда, о которой вы никогда не слышали», — говорили когда-то о Джонни Холидее, известном французском авторе песен, исполнителе и актере. Так можно сказать и о Фалько.

Правда, тут все не так просто. Ведь в отличие от многих других исполнителей, никогда не забиравшихся выше известности в своей родной стране, Ханс Хёльцель — а именно так его звали на самом деле — прошел огромный путь. Простой венский мальчишка, сходивший с ума от пластинок с классическим роком 50-х, стал одним из родоначальников немецкоязычного хип-хопа и рэпа, первым и последним на сегодня австрийцем, чьи хиты несколько недель подряд находились на первой строчке американских билборд-чартов, человеком, которого называют «австрийским Элвисом». И подобное сравнение здесь очень кстати, ведь, как и Элвис, он был сражен своей внезапной славой. Она не просто вскружила ему голову, а стала одной из главных причин его такого внезапного ухода из жизни. И, что еще интереснее, и Фалько, и Элвиса Пресли довели до этого их так называемые «стейдж-персоны» (от английского stage personality, сценический образ).

ВЕНА. АВСТРИЯ. 1979. 19:37

Огромный зал наполовину заполнен разномастными креслами, кажется, что их собирали по разным театрам и концертным залам. Кресла расставлены на возвышении напротив сцены так, что сидящие в них люди словно нависают над выступающими. На сцене тем временем творится форменное безумие: кто-то играет на аккордеоне, кто-то завывает в микрофон что-то невнятное на смеси венского и английского, а в правом углу сцены джентльмен в костюме-тройке и черной шляпе почему-то отрезает длинным ножом — и весьма ловко, надо сказать — куски от огромной свиной туши, медленно крутящейся на вертеле. Публика, очевидно, чего-то похожего и ожидавшая, покупая билеты, тем не менее пребывает в состоянии ступора и реагирует на всю эту артистическую роскошь вяло. Наконец, то ли в общей какофонии, то ли в завываниях певца, намечается переломный момент. Все собравшиеся на сцене еще раз поднатуживаются, громыхают, гудят, вопят, самовыражаются в меру собственных возможностей и затихают. Случается нечто среднее между неловкой паузой и реакцией на ведро воды, вылитой крепко спящему на голову в 3 часа утра Часть публики стучит ногами и свистит, кто-то неуверенно хлопает, некоторые настолько под впечатлением, что пропустили конец песни. Тем временем солист этого экстравагантного бэнда, низко склонив голову, отступает назад, и из кучкуюшейся у него за спиной толпы человек в двадцать вылетает будто вытолкнутый на растерзание публике паренек с бас-гитарой наперевес. На нем узкие полосатые штаны, кожаная куртка, большие темные очки-«авиаторы», красная рубашка и широченный черный галстук. При всем соответствии его наряда абсурду происходящего он весь сияет и излучает уверенность. Он раскланивается, перебирает струны и начинает петь... Исполняет что-то простенькое, фанковое, да еще и поет о похождениях какого-то наркомана и не то чтобы очень внятно... Но зрителям, кажется, именно этого и не хватало. Многие переговариваются, шепчутся, тихо смеются, одобрительно кивают. Один человек выглядит особенно заинтересованным — полный господин в круглых очках, с тонкими усами. Он пожирает певца глазами, как будто видит нечто большее, чем просто промежуточный номер этой странной вечерней программы...

Так состоялось знакомство Фалько с музыкальным магнатом Маркусом Шпигелем, его первым менеджером. Вместе с ним и продюсером Робертом Понгером он записал свой первый официальный сингл «Der Kommisar» (1981, GIG Records), стал практически первым коммерчески успешным европейским рэпером, но даже не подумал на этом остановиться.

После полугодового промо-турне на всевозмож- ных радиостанциях и фестивалях в Канаде (где он на протяжении всей своей карьеры будет прочно сидеть в Top-10 чартов) и Германии, выступлений в ряде крупных клубов Америки вместе с одним из основателей хип-хоп движения, нью-йоркским диджеем из Бронкса Afrika Bambаatаa, Ханс возвращается в Австрию и в 1982 году выпускает альбом «Einzelhaft» («Одиночное заключение»). Эффект его точно нельзя назвать однозначным: с одной стороны, буквально в течение двух месяцев Фалько становится знаменитейшим человеком в Германии, Австрии и Швейцарии, а с другой стороны, он слишком опережает свое время, высказывает слишком разные и противоречивые идеи, которые станут понятны публике лишь десятилетия спустя. Слушатели в восторге от формы подачи материала, но их совсем не интересует его содержание. Для Фалько это первый этап отторжения, на котором и началась его фатально закончившаяся зависимость от кокаина. Он сам потом будет саркастически называть свой первый альбом «самым большим» в своей карьере, вероятно, как раз из-за недоступности идей этого альбома публике на момент его выхода. Ведь с самого начала Фалько сочинял и исполнял музыку, тесно связанную как с венской субкультурой, так и с культом смерти. Не подумайте, что он носил много мейк-апа и ныл о тленности вокруг происходящего. Нет, скорее Фалько восторгался идеей, чем-то напоминающей «Пир во время чумы» — последним, разухабистым и бесконечным праздником смерти. Достаточно странная тематика для поп-певца, не находите?

ХИЛЬВЕРСУМ. ГОЛЛАНДИЯ. 1985. 13:44

В аляповато обставленной звукозаписывающей студии сидят три человека и яростно спорят на не всегда правильном английском. Двое из них очень похожи между собой: оба в светлых джинсах и черных майках с логотипами рок-групп, блондинистые волосы стрижены по гипермоде 80-х, длинные до плеч сзади и короткие торчком, замазанные гелем спереди. Зовут их Роб и Ферди Болланд (Bolland & Bolland). Третий же их собеседник одет в полный вечерний туалет — фрак, лаковые штиблеты, бабочка, зализанные назад черные волосы. Возможно, единственный элемент, мешающий нашему герою отправиться в таком виде на оперный бал — большие темные очки, один из немногих атрибутов, оставшихся от нашего предыдущего взгляда в прошлое. Тем временем дискуссия принимает все более агрессивный характер, один из ребят в джинсах колотит кулаком по синтезатору, за которым он сидел, рассерженно встает и выходит из комнаты. Оставшиеся по инерции еще огрызаются друг на друга, но без особого пыла, и замолкают. Напоследок человек в очках говорит: «Это бред, полнейший бред! Тебе не кажется, что над ним уже при жизни достаточно поизмывались? И материал для хорошей пластинки не обязательно черпать из газетной колонки о хороших фильмах этого года?!» Блондин закатывает глаза к потолку, глубоко дышит и нервно пинает носком пушистый бордовый ковер у себя под ногами. Он уже 4 часа угрохал на бесполезные споры и совершенно не так собирался провести это чудное пятничное утро. А изо всех этих разговоров и воплей ясно только одно — сейчас этот упертый осел в очках наконец скажет, чего он хочет, и с этим придется соглашаться. И действительно, как по команде, молодец во фраке встает, отряхивает брюки, смахи- вает невидимую пылинку с лацкана, медленно снимает очки и кладет их на стол в сложенном виде. В его глазах плещется все то же безумие, которое происходило на концерте годы назад. Даже сильнее: оно как будто с годами стало частью всего, что он делает, каждого жеста, каждого слова... «Итак, еще раз, это чертов бред. Так что я сделаю это. Может, даже именно поэтому и сделаю. Но вот только я сделаю это по-своему, а не так, как это напридумывали вы с Ферди. Слышишь, по-своему! I’ll do it my way!» Он подходит к синтезатору, хихикает и продолжает напевать песню Синатры, аккомпанируя себе: «My way, I did it my way, I faced it all, and I stood tall, and I did it my way!»

Вот таким довольно забавным образом, на волне «моцартомании» после выхода оскароносного фильма Милоша Формана «Амадей», Ханс Хёльцель стал звездой с мировым именем. «Rock me Amadeus», этот фанковый l’hommage великому австрийскому композитору Моцарту, которого Фалько показывает нам рок-звездой своего времени, бунтарем и гением, этого «Амадеуса» приняли на ура по всему миру. Под эту песню отплясывали на танцполах Рио-де-Жанейро, пили коктейли в Нью-Йорке и подпевали на припеве в Токио. И все это произошло так быстро, что изумлению самого певца не было предела. Когда за крепким застольем в хипповом венском ресторане «Oswald & Kalb» его огорошили новостью о том, что он занял первую строчку американских чартов, беднягу чуть удар не хватил. Весь оставшийся вечер он молча курил одну сигарету за другой, а когда, наконец, один из его менеджеров, Ханс Мар, оторвавшись от праздника в честь такого успеха своего подопечного, поинтересовался у него, как можно, мол, в такую минуту быть таким кислым, Ханс ответил: «Потому что такого можно добиться только один раз в жизни. А я это уже сделал, только что. И теперь все...»

ВЕНА, АВСТРИЯ. 1989. 02:55

По пустынной улице бредет человек в белом пальто и широкополой шляпе такого же цвета. Он пытается сохранить равновесие на заплетающихся ногах, неловко хватается руками за стену и бормочет себе под нос: «Jeanny... quit livin on’ dreams... such lonely little girl... Jeanny!» Проходя мимо яркой вывески ночного клуба, он заливисто и громко смеется, широко улыбается одним ртом, его глаза блестят, как мокрое от короткого ночного дождя стекло входной двери перед ним. Пошатываясь, он роется в карманах пальто, затем в нагрудном кармане рубашки и, наконец, с торжествующим воплем извлекает измятую до неузнаваемости пачку сигарет из заднего кармана брюк, таких же белых, как и весь его прикид. Этот странный человек пытается прикурить сломанную в нескольких местах сигарету бензиновой зажигалкой, найденной им в пустой пачке, ошметки которой теперь медленно тонут в луже у его ног. Играя этой зажигалкой, вертя ее между пальцев и подбрасывая, он случайно роняет ее в лужу, в которой та и исчезает с коротким хлюпом. Странный человек, досадливо кряхтя, наклоняется за своим огнивом и, огорошенный увиденным, замирает в нелепой полусогнутой позе.

Прямо на него из лужи смотрит и укоризненно качает головой мужчина его лет в красной поношенной кепке и видавшем виды пиджаке. Их взгляды встречаются, и что-то в человеке в белом пальто резко меняется...

Так же как и Элвис, Фалько оставил после свой внезапной и обидно глупой смерти в автокатастрофе 6 февраля 1998 года множество загадок и вопросов, на которые ответ мог дать только он сам. Была ли хоть капля правды в образе хамоватого, ежесекундно закидывающегося кокаином и алкоголем запутавшегося охотника за юбками, который так терпко описали клипмейкеры Руди Долецаль и Ханнес Россахер в своей книге? Может, это был потрепанный жизнью хитрец и социофоб, меткими остротами вгоняющий журналистов в ступор в любом интервью? Или талантливый простачок, которого завертела в своих клешнях музыкальная индустрия и, выжав до капельки, выплюнула назад, его собственными словами «out of the dark, into the light», из тьмы на свет, где он уже не помнил, кем был до своего головокружительного успеха, и не знал, кем в итоге стал? Наверное, как всегда, всего понемногу, мог бы сказать Ханс. Хотя этот парень вряд ли стал бы что-то говорить. Он бы только широко улыбнулся, одним ртом, но не глазами.

 

Другие статьи номера

Отправить запрос
Отправить запрос